Рейтинг@Mail.ru
Деев Свобода личности и русская революция 1917
СВОБОДА ЛИЧНОСТИ И РУССКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1917 г.
 
FREEDOM OF THE PERSON AND RUSSIAN REVOLUTION of 1917
 
Деев Сергей Юрьевич,
кандидат исторических наук
Институт комплексных исследований аридных территорий,
г. Элиста, Россия
Deev Sergey Yu.,
Ph.D. in History
Institute of Complex Studies of Arid Territories,
Elista, Russia
E-mail: deevsyu@gmanagement.ru
 
УДК 94(47+57)«1917/1991»
 
Аннотация: В статье предложен новый взгляд на толкование уроков Русской революции 1917 г., главным из которых является формирование «нового человека».
Ключевые слова: революция 1917 г., «новый человек», общество, коммунизм, социализм, идеология.
Abstract: The article offers a new view on the interpretation of the lessons of the Russian Revolution of 1917, the main one of which is the shaping of a «new man».
Key words: revolution of 1917, «new man», society, communism, socialism, ideology.
 
«У нас нет ничего настоящего, а всё суррогаты,
подобия, quasi-министры, quasi-просвещение, quasi-общество,
quasi конституция, и вся наша жизнь есть только quasi-una fantasia.
В других обществах всякий живет, работая и частью проживая, частью наживая и развивая.
В русском одни только наживаются, другие проживаются,
и никто не живет и не работает».
 
В. Ключевский
 
На наш взгляд, революция в России была одна (1905-1907 гг.), только закончилась она не установлением конституционной монархии, а выборгским воззванием, избирательной системой 1907 г. и наскоро сшитым «мундиром интеллигента». Год 1917 – исходная точка катастрофы, захвата власти маловлиятельной и малоизвестной партией (молниеносное чудо – установление «народной власти»), и подготовлена эта катастрофа была никак не большевиками, а бездарным правлением ныне «святого», а при жизни «кровавого» Николая II. Мы, безусловно, признаем дискуссионность такой точки зрения, но едва ли дискуссия состоится. Уже принято (решено, а в России современной законы и те лишь оформление решений) весь ужас 1917 г. называть «Великой русской революцией», попробуем извлечь смысл из того, что мы пережили, из того, что с нами произошло.
Сегодня многие пытаются найти в нашем советском прошлом что-то хорошее: в большевистском перевороте – революцию, в В. И. Ульянове – вождя мирового пролетариата, в И. В. Джугашвили – справедливого и строгого коммуниста, в диктатуре пролетариата – социальное равенство. Ищут просвещение и государственность для национальных меньшинств; общество, в котором по определению не возможны социальные конфликты, в котором у всех должен быть единый набор ценностей; мир, в котором не о чем спорить, ведь этот мир самый справедливый. В этом мире нет места революции, не нужен парламент (и уж тем более партии) для обсуждения разных точек зрения, по той простой причине, что точка зрения всегда одна. Это бесконечное страдание ради светлого будущего. Это мир, который по определению был изолирован – от всего человечества, от своих корней и истории. Лучше всего этот советский рай, на наш взгляд, можно понять из работы К. Р. Поппера [10], добавить к его анализу практически нечего.
Представление об эпохах, или эпохальности, столь свойственное советской исторической науке, является понятием, претендующим заменить представление об истории как трагедии и драме свободы. Но, на наш взгляд, именно трагедия свободного человека есть главное последствие переворота 1917 г. Из этой пресловутой «эпохальности» («Великая российская революция») неизбежно желание детерминировать все события этой эстетически приукрашенной стихийной силой – мощной, неизбежной и исторически предопределенной. Но думается, вся эта историческая предопределенность – такая же «научная» ложь, как и коммунизм. Это было не просто покушение на свободу личности, это было покушение, возведенное в систему, систематизированное и сделанное основой всей социальной организации и культуры. Да и как сочетается учение об исторической необходимости со свободой отдельных личностей.
Мир, который предложили большевики – это утопия, а «утопиям – от платоновского государства до романа «1984» – присущ один общий конструктивный элемент: все это общества, где отсутствуют изменения» [4, с. 330]. Любая утопия рождается не реальностью. Она есть искусственно созданное идеальное настоящее. Именно настоящее, без будущего, так как идеал не предполагает изменений. Но до этого идеального настоящего нужно дойти, его нужно построить (и это самое лживое). Построить общество, где нет классов, конфликтов, разделения труда, нет изменений. Построить идею! История вполне убедительно доказала, что не существует обществ, в которых не изменяются ценности и институты. И мы невольно вздрагиваем при одном слове «социализм». Как только мы слышим, читаем, вспоминаем такие термины, как «общественно-экономическая формация», «необходимость очищения», «репрессии», «научный коммунизм», мы точно определяем очерченный комплекс «светлого будущего». В данном случае не имеет никакого значения, кто произносит эти фразы, потому как действует система (структура), а система та же самая, о строительстве которой заявили в 1917 г. Мы знаем, с чего начинается и чем кончается «великая цель» достижения социального равенства.
Нет никакой разницы между людьми, все мы равны на том простом основании, что все смертны. «Главная страсть человека – это быть, исполниться, состояться» [8, с. 180]. Все люди «социалистического рая» хотели жить и быть, но вместо этого существовали, как средство достижения «великой» цели. В социализме Homo soveticus [5] не мог просто быть, находиться в каких то взаимоотношениях с самим собой или с образом самого себя и в этом образе себя уважать. Нет! Твое достоинство и жизнь имели смысл лишь в свете того, сколько ты сделал ради «светлого будущего». Система советского типа осуществляла «социальную дрессировку» [2]. И это бесконечное «ожидание» лучшего – уникальный способ социализации человека, который реализовывали коммунисты. Осознанно или нет, большевики использовали простую формулу: во всякой гармонии: конечное (человек труда) должно соединяться с чем-то бесконечным («строительство светлого будущего») и быть способным эту бесконечность пронести до могилы. Как не горько это осознавать, но в социализме была вот такая «больная» гармония.
«Быть, исполниться, состояться» – в этом и есть свобода человека. Именно динамикой, изменениями здоровое общество отличается от мертвой и статичной утопии. Но как можно воспринимать реальность как нарушение чего-то, что никогда не существовало и не существует. Но, тем не менее, 70 лет просуществовало общество, которое так и понимало реальность. Существовала страна, где право на жизнь, свободу существовало без частной собственности (знаменитое «собственность есть кража») – основы жизни и свободы, где внутренняя свобода личности была подвергнута систематическому отрицанию. Ужасное наказание осознать себя не живой частью общества, а имитацией жизни. В этом советском обществе тебя нет, потому что партия (школа, ВУЗ, комсомол) образ тебя ставят на твое место, и ты должен соответствовать их образу. «У кого в штанах лежит билет партии, тому надо беспрерывно заботиться, чтоб в теле был энтузиазм труда» [9, с. 30].
Советская культура была построена на том, что человек должен был занять в обществе место, которое уже было занято имитацией (социалистической заготовкой) его самого. Человек был только тем, чего ждало от него советской общество, особенно в области культуры. Что же происходило со свободой личности? Как «быть, исполниться, состояться»? Если ты уже есть, исполнился и состоялся, как имитация? И тогда наступал внутренний раскол. Из этой одинаковой массы людей, которая думает определенным образом, чувствует определенным образом, выпадает свободная личность, которая думает и чувствует нечто противоположное. Возникает вполне логичная и естественная мысль о том, что может больная твоя личность и надо бы уговорить себя вернуться к норме. Другими словами, пойти и донести на самого себя. Просто признаться, что ты не видишь истину, которую видят все вокруг тебя [11].
Труднее признать обратное – я здоров, все остальные больны. Но это невозможно. Свободная личность, в советском обществе, должна была признать, что не имеет смысла жить ностальгией по прекрасной прошлой культуре и пытаться делать так, чтобы ностальгия стала движущей силой жизни и творчества. Все необратимо ушло, этого не восстановить и, самое главное, невозможно завязать с этим какие-либо связи: между твоей свободой и прекрасной прошлой культурой находится пропасть, начиная с 1917 года. Случилась катастрофа, и все рухнуло в эту пропасть.
Эта пропасть – 1917 г. – исходная точка. Большевистская партия (экстремистское крыло российской социал-демократии), захватив власть с помощью оружия, считала себя представителем пролетариата, а не тиранического меньшинства профессиональных революционеров. И никого не смущал вопрос: «Если эксплуатируемый класс «пролетариат» пришел к власти, то кто теперь эти пролетарии?» Согласно марксизму, класс определяется через собственность на средства производства. Хорошо. Большевики ликвидируют частную собственность, соответственно, нет больше и классов. Тогда откуда берется диктатура пролетариата? Зачем эта власть, построенная на насилии, если нет классов антагонистов? «Иногда достаточно уверовать в ложную идею, чтобы сделать ее истинной» [1, с. 94]. И другой парадокс: если государство – это инструмент эксплуатации одного класса другим, зачем оно (государство) нужно, если нет классов. Позже (через 30 лет), пытаясь сгладить это противоречие, И. В. Сталин вообще сформулировал теоретический нонсенс: классовая борьба усиливается по мере построения социализма. Анализировать этот логический бред весьма проблематично.
Думается, никто в СССР не воспринимал теоретические формулировки всерьез. Советский истеблишмент точно знал, что формулировки не несут никакого конкретного смысла. Но для власти коммунистов было важно создать совершенно новое общество, нового «социалистического» человека. Вот откуда желание сохранить абсолютную власть («классовая борьба усиливается»). Вот откуда брались враги советской власти. Это желание обусловлено не уцелевшими элементами прежних привилегированных классов и не внешней угрозой, а требованиями воспитания (социализации). «Миф о «новом человеке» – изобретение вовсе не советское. Но ни в одной другой стране этот миф не имел настолько сильного влияния на характер социальной идентичности и политическое воздействие, как в Советском Союзе» [3, с. 111]. Так вместо свободы личности формируется масштабная идея соответствия человека «социалистическому идеалу». Нужно было вытащить из человека все имеющиеся ценности и заменить их «советскими». Но парадокс состоял в том, что кроме идеологии у коммунистов ничего не было, а четкую идеологическую систему, как основу режима, так и не удалось построить из-за заблуждений в самой теории, на которую опирались большевики.
«Социалистический идеал» должен соответствовать ценностям социализма. Формально эти ценности закреплены законом. У всех «строителей коммунизма» были основные права: свобода слова, печати, собраний. Личность и ее права священны (кроме внутренних идеологических установок), жилище неприкосновенно, гарантируется соблюдение всех требований Habeas corpus, всех официально провозглашаемых свобод. Две маленькие ремарки. Во-первых, ограничение прав возможно «в соответствии с интересами трудящихся», но не понятно, кто определял эти интересы. Во вторых, в особо предусмотренные периоды была возможность карательным органам не подчиняться Конституции.
Но все это только мертвые буквы закона. В жизни надо было соответствовать марксистко-ленинской теории. Ортодоксальность в области живописи, музыки, истории и даже биологии (травля генетики не случайна, потому что нет никакой генетической наследственности, есть только работа комсомола). Интерпретация марксизма становится все шире. Появляются буржуазные пережитки в театре, скульптуре, литературе, которые не соответствовали социалистической истине. История становится историей партии. Теперь ученому важно определить, насколько он соответствует теории. Идеология становится орудием управления творчеством и наукой. Ревнители социалистической идеологии, как оружия массового поражения, были более эффективны для поражения не только внешней свободы, но и свободы внутренней. Вокруг личности существовала только безальтернативность, которая означала бесполезность выбора; безальтернативность, которая измерялась только доверием и любовью к «вождю народов». Анонимное насилие над личностью становится нормой. Философия советской власти строилась на недоверии человеку; недоверие человеку, как личная вера партийного руководства.
Тем самым, сложилось общество, пораженное атмосферой страха. Общеизвестно, где страх, там что-то спрятано. Но что прятал страх «советского» человека? Страх перед теми, кто практикует написание и назначение норм, а потом трактует и интерпретирует эти законы? Страх власти стахановца, непрерывно придумывающий догмы общественной жизни? Во всякий момент советской истории мы найдем страх, готовый к употреблению. Гражданам положено было бояться: то сказать «что-то не то», то подумать «как-то не так», то бояться не соответствовать «критериям истины». Факты и события жизни объявляют угрозами, с которыми надо бороться, а угрозы для «молодой советской власти» – это все, что не соответствует цели. Страх – выгодный товар, тем более когда он затрагивает внутреннюю свободу человека. В едином пакете со страхом продавалась цель существования – рай на земле – коммунизм, цель, которую иначе не купили бы из-за ее бесполезности. В конечном счете, каждый индивид, любой социальный институт осознавал себя как частицу целого и очень боялся отпадения от великой цели и в этом находил нравственную основу своей жизни. В такой нравственной системе не нужно никого заставлять; любой, кто достигнет «высшей истины», способен стать героем социализма; каждый – потенциальный вождь. Страна превращается в «миллионы Сталиных» на своих рабочих местах.
Самое потрясающее – это расхождение между заявленной целью и реальностью. Большевики исходили из идеи о временной диктатуре во имя конечной анархии (коммунизм). Вместо этого они создали систему удержания абсолютной власти, которой не угрожал ни один из элементов гражданского общества (партии, свободные объединения, свободные граждане). Более того, они опровергли теорию, которая являлась основой их идеологии. Всему миру стало понятно, что социализм не обязательно должен быть наследником капитализма, проходить какие-то стадии развития «производственных сил». Всему миру стало понятно, что тип государства, который большевики называли социалистическим, можно сформировать на любой стадии экономического развития, лишь бы власть оказалась в руках единственной все поглотившей партии. Исходя и этого противоречия, становится понятным расхождение между конституционными нормами и действительностью, которую можно проиллюстрировать выражением В. И. Ульянова: «Решительно никакого принципиального противоречия между советским (т.е. социалистическим) демократизмом и применением диктаторской власти отдельных лиц нет» [7, с. 199]. Нет, и все. Таким образом, в своей идеологии большевики совмещали несовместимое: демократическое по направленности и целям учение с практикой однопартийного государства, порожденного обстоятельствами.
Государство неотделимо от партии, партия неотделима от идеологии, а идеология не может существовать без исторического контекста. Но исторический контекст – это бесконечная и беспощадная борьба между классами. Поэтому государство (партия и идеология) поглощает все профессиональные (в том числе профсоюзные) и политические организации, находится в непрерывном становлении (борьбе). Это бесконечное «строительство», в которое были втянуты одновременно общество и государство, имеет две противоположные черты. С одной стороны, в теории, оно подчиняется исторической необходимости (никто не признавался себе в том, что если это неизбежно, то можно ничего и не делать), с другой, на практике, является следствием решений, принимаемых малочисленной группой людей.
Для коммунистов России идеология была одновременно и целью, и методом достижения цели. В зависимости от необходимости, или идеология использовалась для достижения цели, или использовалась сила (чаще насилие) ради формирования общества в соответствии с требованиями идеологии. Но и в такой манихейской модели мира, как идеология большевизма, в которой по определению легко укладывались буржуазия и пролетариат, не было место «мелкобуржуазному элементу» – крестьянину. Этот проблемный вопрос породил целую теорию двойственности крестьянства, которое постоянно «мечется» между «Мое» и «Общее», между рабочим классом и буржуазией. Это означало, что раскол происходит внутри крестьянства (точнее, внутри каждого крестьянина). Подобное развитие идеологической модели влекло за собой ряд важных последствий. Во первых, это давало возможность дифференциации иных социокультурных групп и их идеологических предпочтений (середняк, кулак, мелкобуржуазные настроения и т.д.). Во-вторых, существование такой проблемы неизбежно требовало введения в идеологическую модель фактора, который должен был разрешать эту проблему. И таким фактором стал террор. Это террор в виде размытых статей уголовного кодекса («контрреволюционная деятельность», «общественное опасное деяние», принцип аналогии в судопроизводстве), в 1930-х годах вводятся статьи, которые давали возможность арестовывать «социально опасных» граждан. Это террор в виде административных судов, которые в случае «контрреволюционной деятельности» предусматривают вынесение обвинительного приговора по сокращенной судебной процедуре. Это террор социалистического реализма культуры. Это самый страшный метод создания «нового человека» – террор-депортации целых народов.
Природа этого насилия рождена проблемой двух противоположных начал: массовых утопических идей и реальных социальных возможностей. Нужно было создать из расколотого общества нечто новое, «нового человека», как целостную социальную единицу (как точно подметил Бердяев, соединить Степана Разина и Маркса). При этом у большевиков не было возможности пользоваться какими-то частями социального устройства прошлого. Эти части старательно уничтожались государственным террором.
На начальном этапе власть коммунистов питалась верой народа в то, что зло (т.е. эксплуатация, спекуляция, собственность) может быть уничтожено с уничтожением его носителей. Уничтожили, но лучше не стало. Раскол в обществе не исчез в результате победы власти советов. Этот раскол станет основой повседневной реальности политической, хозяйственной, организационной, культурной жизни. Этот раскол будет сопровождать жизнь общества все 70 лет и закончится, по сути, саморазрушением построенного при социализме социального порядка, когда на смену придут целостные системы ценностей (прежде всего национализм в союзных республиках). В. И. Ульянов с последователями попытались создать уникальный механизм объединения общества через партию («Дайте нам организацию революционеров – и мы перевернем Россию!» [6, с. 127]), но партию не в обычном понимании этого слова, а как особый социальный механизм, улавливающий энергию масс. Партию, которая бы вбирала в себя созидательную энергию из общества среды и направляла ее в организационное строительство коммунизма.
Главная проблема «извлечения» этой энергии заключалось в том, что общество состоит из разных социокультурных групп, каждая со своей системой ценностей. Это никак не могло устроить единственную партию, ей нужен был нужен «новый человек» с единственной целью в жизни. Мы знаем, чем закончилось строительство «нового человека». Мы люди, родившиеся в СССР, можем с уверенностью повторить, что ЖИЗНЬ никогда нельзя специально построить. Судьба господствующего идеала решалась в многочисленных сообществах (социокультурных группах), где ощущалось неуклонное падение авторитета идеологии, а ничего другого в советской власти не было. Не существовало такой силы, которая могла бы обратить вспять этот процесс. В такой ситуации (конец правления М. С. Горбачева) ни попытки усиления авторитаризма, ни игры в демократию не только не опирались на массовые настроения, но и вступали с ними в конфликт, что всегда гибельно для господствующего идеала.
Но из исторической памяти можно извлечь и другие уроки. И вправду можно воспринимать все по-другому. Статья могла бы начинаться так. Новое общество возникло на основе содержательного стихийного идеала, в котором было буквально все. И идеи славянофилов с их постулатом о высокой ценности народного духа, и идеал апологетов сильной власти. В этом новом строе восторжествовали интересы рабочего класса, высокая мессианская роль русского народа. Победа нового идеала, уничтожив силы зла, открыв путь к творчеству народа, расценивалась им самим таким образом, что общество, собственно, перестает нуждаться в государстве, медиаторе, организующей силе, так как творческий взрыв народной активности сам себя организует. Она как будто воплощает, организует полное синкретическое слияние народа, партии и государства.
  
Список использованных источников:
 
1. Арон Р. Демократия и тоталитаризм. Перевод с французского Г. И. Семенова. М.: Изд-во «Текст», 1993. 303 с.
2. Геллер М. Машина и винтики. История формирования советского человека. М.: «МИК», 1994. 336 с.
3. Гества К. Хомо Советикус и крах советской империи. Неприятные социальные диагнозы Юрия Левады // Вестник общественного мнения. 2013. №3-4 (116). С. 111-117.
4. Дарендорф. Р. Тропы из утопии. Работы по теории и истории социологии» / Пер. с нем. Б.М. Скуратова, В.Я. Близнякова. М. Праксис, 2002. 534 с.
5. Зиновьев А. А. Гомо советикус. URL: http://www.zinoviev.ru/ru/zinoviev/zinoviev-homo-sovieticus.pdf (Дата обращения: 10.09.2017).
6. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. В 55-ти томах. Т. 6. Изд. 5. М.: Государственное изд-во политической литературы, 1963. 620 с.
7. Ленин В.И. Полное собрание сочинений. В 55-ти томах. Т. 36. Изд. 5. М.: Изд-во политической литературы, 1974. 741 с.
8. Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. М.: «Прогресс», 1990. 368 с.
9. Платонов А. Собрание сочинений. В 8-ми томах. Том 3. Чевенгур. Котлован. / Под. ред. Малыгина Н. М. М.: Время, 2011. 608 с.
10. Поппер К. Р. Открытое общество и его враги. В 2-х т. Пер. с англ. под ред. В. Н. Садовского. М.: Феникс, Международный фонд «Культурная инициатива», 1992. 448 с.
11. Сарнов Б. Сталин и писатели. В 3-х т. М.: Эксмо, 2008-2009.