Рейтинг@Mail.ru
Стромов Владимир Юрьевич Общие начала и систематизация уголовных международно-правовых наказаний
ОБЩИЕ НАЧАЛА И СИСТЕМАТИЗАЦИЯ УГОЛОВНЫХ МЕЖДУНАРОДНО-ПРАВОВЫХ НАКАЗАНИЙ
 
GENERAL BEGINNING AND SYSTEMATIZATION OF CRIMINAL INTERNATIONAL LEGAL PUNISHMENTS
 
Стромов Владимир Юрьевич,
кандидат юридических наук
Тамбовского государственного университета имени Г.Р. Державина,
г. Тамбов, Россия
Stromov Vladimir Yu.,
Ph.D. in Law
Tambov State University named after G.R. Derzhavin,
Tambov, Russia
Е-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.
 
УДК 34
 
Аннотация: В представленной публикации рассматриваются международно-правовые наказания. Предметом публицистического исследования выступает комплекс теоретических и практических проблем в теории, законодательной и правоприменительной практике.
Ключевые слова: международно-правовые наказания, проблемы теории и правоприменительной практики, система наказаний, виды наказания.
Abstract: The presented publication deals with international legal penalties. The subject of publicistic research is a set of theoretical and practical problems in theory, legislative and law enforcement practice.
Key words: international legal punishments, problems of theory and law enforcement practice, the system of punishments, types of punishment.
 
По нашему мнению, к региональному международному праву относятся, прежде всего, нормы Шанхайской организации сотрудничества (ШОС) – Российской Федерации, Китайской народной республике, Казахстана, Киргизии, Таджикистана, Узбекистана. Нам представляется, что из антикриминальных межгосударственных актов ШОС следует отметить Шанхайскую Конвенцию от 15 июня 2001 г. о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом, ратифицированную Россией. На наш взгляд, в ней разработчиками дано достаточно четкое и содержательно емкое понятие экстремизма. А именно: «Экстремизм – это какое-либо деяние, направленное на насильственный захват власти или насильственное удержание власти, а также на насильственное изменение конституционного строя государства, а равно насильственное посягательство на общественную безопасность, в том числе организация в вышеуказанных целях незаконных вооруженных формирований или участие в них». Поскольку основным криминально образующим признаком обязательная для исполнения Россией Конвенция признает насилие, то соответственно без него состав преступного экстремизма фактически отсутствует. Нам при этом можно констатировать, что введение законодателем в УК РФ Федеральным законом от 25 июля 2002 г. № 112-ФЗ ст. 282.1 «Организация экстремистского сообщества» и 282.2 «Организация деятельности экстремистской организации» с беспрецедентным количеством изменений в последующие годы (2003, 2004, 2007 гг.) не соответствует данной международной конвенции. На основании же ч. 4 ст. 15 Конституции РФ они вообще не должны применяться, нося вполне антиконституционный характер. Согласно официальным статистическим данным по ст. 282.1 в 2003 и 2004 гг. не был осужден никто, в 2005 г. – трое [1, с. 264]. По этому поводу Н.Ф. Кузнецова обоснованно резюмирует: «Критика этих норм как отечественными, так и зарубежными юристами-специалистами велась обоснованно на протяжении всех пяти лет [2, с. 313-330]. Отечественный законодатель, приняв Федеральный закон от 24 июля 2007 г. № 2110-ФЗ логично дополнил примечание к ст. 282.1 пунктом 2, где разъясняется: «Под преступлениями экстремистской направленности в настоящем Кодексе понимаются преступления, совершенные по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды либо по мотивам ненависти или вражды к какой-либо социальной группе, предусмотренные соответствующими статьями Особенной части настоящего Кодекса и пунктом «ё» части первой, статьи 63 настоящего Кодекса». В свою очередь, соответствующие дополнения были им внесены в составы умышленного убийства, повреждения здоровья, хулиганства, вандализма и надругательства над могилой. Фактически именно данные корреляции позволили ему исключить из ст. 282.1 УК РФ непосредственно восемь составов преступлений, первоначально позиционировавшихся как общественно-опасные деяния экстремистской направленности, и соответственно фактически устранив искусственно созданную коллизию между ними и ст. 282.1 и 282.2 УК РФ.
По нашему мнению, данные изменения 2007 г., оптимально внесенные законодателем в рассматриваемые статьи УК РФ полностью подтвердили предложения практических работников и ученых о необходимости исключения «экстремистских статей» и внесения новации в виде система образующего словосочетания «преступления экстремистской направленности». Так, в настоящее время в уголовном законе фактически есть традиционная ст. 282 «Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства», имеются также и конкретные квалифицированные составы с обязательной мотивацией вражды и ненависти. При этом, нам представляется, что ключевые понятия «экстремизм», «экстремистская деятельность», «экстремистская организация» в данных статьях в УК РФ законодателем так и остались нераскрытыми, тем самым объективно усложняя правоприменительную практику. Фактически при обсуждении в Государственной Думе проекта Федерального закона «О противодействии экстремистской деятельности» 9 октября 2007 г. депутаты вполне оправданно и достаточно аргументировано критиковали так называемые «экстремистские нормы» УК РФ и Федеральном законе «О средствах массовой информации». Так, констатировалось, что «до сих пор в нашей стране отсутствует понятие, что такое литература экстремистского характера и что такое экстремистская организация» [3, с. 34-35]. Поскольку фактически судебная практика Европейского Суда по правам человека в отличие от Европейского Суда ЕС не носит прецедентный характер, то соответственно в сфере российского материального уголовного права, если сопоставлять с процессуальным и уголовно-исполнительным правом, она занимает небольшое место, непосредственно касаясь главным образом дел о клевете [4].
На наш взгляд, на основании всего вышеизложенного нам можно сделать следующие выводы. Так, во-первых, исходя из уже имеющихся тенденций развития региональное международное уголовное право, как более оперативное и наиболее конкретизированное, по сравнению с общим МУП, будет стабильно и поступательно развиваться в дальнейшем. Во-вторых, именно в нем вполне оправдан реально реализуемый в действительности прогноз возрастание доли охраны не только лишь собственно межгосударственных уголовно-правовых отношений участников соответствующих международных сообществ и организаций. По нашему мнению, например, Конвенция об уголовной ответственности за коррупцию обязательна для имплементации государствами-участниками Совета Европы независимо от фактических границ места совершения данного общественно-опасного деяния, находящихся на определенной межгосударственной, или внутригосударственной территории. Нам представляется, что именно поэтому отечественному законодателю целесообразнее было бы их именовать, исходя из предложения Ю.Н. Жданова и Е.С. Лаговской, «не международными, а надгосударственными, фактически сочетающими элементы международного и национального уголовного права» [5].
На наш взгляд, в контексте рассматриваемого нами вопроса необходимо подробно исследовать имплементацию антикриминальных международных норм в УК РФ. Так, прежде всего, нам можно констатировать, что имплементация этимологически происходит от латинского слова «implico», в его смысловом значении «исполнено». Соответственно в английском языке словосочетание «implementation» означает «провести в жизнь». В свою очередь, в русской транскрипции наиболее оптимальным является, по достаточно обоснованному мнению Р.Д. Мюллерсона, понимание имплементации как «воплощение» [6]. Нам представляется, что международная и уголовно-правовая доктрины уделяют вполне оправданное и фактически большое внимание понятию и видам имплементации [7-12]. Согласно существующей дискуссионности в отношении их количества, отечественные ученые вариативно насчитывают от двух до шести и более ее разновидностей: трансформация, инкорпорация, имплементация, отсылка, легитимация, рецепция. Поскольку по фактической проблематике данной работы нам нет необходимости детально анализировать имеющиеся позиции международно-правовой доктрины, то соответственно мы будем исходить из понятия имплементации как включения во внутригосударственную систему уже существующих анти криминальных Конвенций. В тоже время сам термин конвенция понимается нами широко как охватывающая все общие и региональные международные акты, где одни, издаются ООН, Генеральной Ассамблеей и Советом Европы, членом которых является Россия и подлежат имплементации в УК РФ, а другие, региональные, которые непосредственно не имплементируются в ныне действующий Кодекс.
На наш взгляд, нам необходимо согласиться с теми юристами-международниками, считающими, что международные акты сами по себе без определенной трансформации во внутреннее национальное право не становятся нормами последнего и что правовой механизм данного процесса предусматривается внутренним правом конкретного государства. Мы можем констатировать, что Б.Л. Зимненко фактически вводит в отечественный понятийно-терминологический научный аппарат понятие «национально-правовая имплементация». По нашему мнению, согласно логике должна быть одновременно признана также и «международно-правовая имплементация», поскольку, что именно она, в отличие от первой, относительно полно урегулирована, прежде всего, в Конвенциях о праве международных договоров (Венская конвенция 1969 г.), в Федеральном законе 1995 г. «О международном договоре», а также в Конституциях государств [13, с. 118-139]. Поскольку международно-правовая ратификация договора фиксируется в ратификационной грамоте, а согласно ст. 71 Конституции РФ Президент страны ведет переговоры и подписывает международные договоры, то соответственно он же подписывает ратификационные грамоты, а при заключении двусторонних договоров производится обмен ратификационными грамотами, а при многосторонних грамоты сдаются на хранение депозитарию. В соответствии с Уставом ООН для регистрации и опубликования договоров со стороны государств-членов требуется в Секретариате ООН. Так, все заключенные Россией договоры публикуются в Собрании законодательства РФ и ежемесячном Бюллетене международных договоров. Фактическое опубликование происходит только после вступления договора в силу для Российской Федерации. На сегодняшний день Россия является участницей почти двадцати тысяч действующих международных договоров, в том числе и нескольких десятков антикриминальных конвенций и соглашений.
Нам представляется, что для наиболее оптимального примера реализации международно-правовой имплементации можно привести «Дополнительный протокол к Конвенции об уголовной ответственности за коррупцию» (ETS № 191, Страсбург, 15 мая 2003 г.). Поскольку государства – члены Совета Европы приняли его как обязательное дополнение к основной Конвенции, считая что он позволит более полно воплотить Программу действий по борьбе с коррупцией 1996 г., то соответственно в главе III «Контроль за выполнением и заключительные положения» предусмотрено, что контроль за выполнением Протокола фактически осуществляет группа государств против коррупции (ГРЕКО). А именно детально урегулировано, какие оговорки могут быть сделаны при подписании или сдачи на хранение ратификационной грамоты, документа о принятии, одобрении или присоединении к ней и какие не могут делаться. На основании ст. 10 «Подписание и вступление в силу» грамоты о ратификации сдаются на хранение Генеральному секретарю Совета Европы, Протокол вступает в силу в первый день месяца, следующего за истекшим трехмесячным периодом считая с даты, когда пять государств-участниц, выразят свое фактическое согласие принять на себя обязательства, вытекающие из протокола.
На наш взгляд, вполне заслуживает внимания для понимания соотношения международно-правовой и внутригосударственной ратификации и последующей имплементации запись в п. 5 ст. 10 Протокола: «Государства, подписавшие настоящий Протокол, не могут ратифицировать, принять и одобрить настоящий Протокол, предварительно или одновременно не выразив согласия принять на себя обязательства, вытекающие из Конвенции». Соответственно ст. 13 Протокола регулирует правила денонсации Протокола и уведомления генерального секретаря СЕ государств-членов в подписании или сдачи на хранение, о дате вступления в силу Протокола и т.д. Мы можем констатировать, что весьма сходный механизм имплементации в системе международного права присутствует и для других Конвенций. Фактически она разработана общим (мировым) международным правом и национальным международным правом государств-членов ООН, для России также европейским международным правом. По нашему мнению, как всякое право оно охватывает систему нормативных актов, регулирующих международные отношения с правами и обязанностями государств по их урегулированию. Следовательно, отказ государств от принятых на себя обязательств по Конвенциям без официальной денонсации не допускается, в том числе со ссылкой на специфику национального законодательства. Согласно данной правовой парадигме юридический учет такой специфики предоставляется в праве на оговорки. К примеру, в соответствии со ст. 1 Федерального закона от 25 октября 1999 г. № 193-ФЗ «О ратификации Европейской конвенции о взаимной правовой помощи по уголовным делам и Дополнительного протокола к ней»: «Ратифицировать Европейскую конвенцию о взаимной правовой помощи по уголовным делам от 20 апреля 1959 года, подписанную от имени Российской Федерации в городе Страсбурге 7 ноября 1996 г. со следующими оговорками». Так, во-первых, в пространном Дополнительном протоколе названы основания невыдачи запрашиваемого лица, если оно уже осуждено, дело прекращено, истекли сроки давности. Во-вторых, в Протоколе уточнен и круг преступлений, по которым допустима выдача, в том числе сказано, что российское уголовное законодательство не признает политических преступлений, считая названные в Конвенции деяния преступлениями против основ конституционного строя либо должностными преступлениями. Поскольку Протоколы к Конвенциям утверждаются Государственной Думой при ратификации, то соответственно их обсуждение и результаты принятия, или непринятия должны обязательно стенографироваться в документах парламента по ратификации. В свою очередь, нормы Конвенций не подлежат ратификации, если Россия в отношении них обладает юрисдикцией. Нам представляется, что для имплементации в УК РФ данное положение является принципиальным, так как именно оно определяет объем ратификации с последующей имплементацией статей конвенции в Кодекс.
На наш взгляд, нормативно механизм национальной имплементации вошедших в силу ратифицированных международно-правовых актов во внутреннее уголовное право фактически в Российской Федерации не разработан. Мы можем констатировать, что доктринально его должны разрабатывать представители не международного права, а непосредственно специалисты в области теории права и государственного права. Поскольку в 1998 г. была образована объединенная комиссия по координации законодательной деятельности, то соответственно она разработала пространный список рекомендаций. Так, например, в их числе признано целесообразным введение экспертизы проектов федеральных законов с точки зрения их соответствия требованиям ратифицированных международных договоров. А также была предусмотрена более основательная работа по подготовке и проведению ратификации международных договоров в комитетах и обеих палатах Федерального Собрания с акцентом на оценку соответствия договора законодательству РФ и на процедуру установления, в том числе Конституционным Судом, соответствия Конституции РФ подписанного от имени Российской Федерации международного договора. По мнению Ю.А. Тихомирова, высказанного им 26 ноября 1998 г. на заседании этой комиссии, существует особая острота коллизий международных и национальных норм, которая может быть устранена, если принять Федеральный закон «О порядке реализации международно-правовых актов в правовой системе Российской Федерации». Данное предложение было включено в «Рекомендации объединенной комиссии по координации законодательной деятельности по вопросу о реализации международных правовых актов в российской правовой системе» [14; 15]. На сегодняшний день эти рекомендации отечественным законодателем фактически не реализованы, а нормативно соответствующий механизм имплементации международных норм в национальное законодательство так и не был разработан. Нам представляется, что также и рекомендация о расширении и упорядочении систематического обучения депутатов и государственных служащих основам соотношения международного и российского права, реально не осуществились. Хотя актуальность и необходимость данного процесса была подтверждена во время обсуждения на заседании Государственной Думы РФ проект Федерального закона о ратификации Конвенции ООН против коррупции.
На наш взгляд, наиболее убедительным подтверждением принадлежности института имплементации международно-правовых актов во внутреннее право к внутреннему праву (а именно российскому международному, конституционному и государственному праву) является фактическая регламентация соотношения международного и национального права, а также порядка разрешения коллизий между ними только согласно конституции определенного государства. Мы можем констатировать, что нам необходимо разбираться в предлагаемом непривычном для отечественного понятийно-терминологического аппарата словосочетании «российское международное право». А именно: существует ли такое право либо есть только традиционные общее и региональное международное право, регулирующее международные отношения, в их числе и по непосредственному противостоянию преступности. По нашему мнению, полученный отрицательный ответ однозначно подтвердил вхождение в систему российского права всех отраслей права, кроме одного – международного. В свою очередь, правоведы-международники единодушны лишь в том, что международные акты непосредственно не могут входить в систему российского права, а всегда структурно остаются в системе общего международного права. Согласно ч. 4 ст. 15 Конституции РФ, Конституцию нельзя толковать буквально, поскольку там идет речь о «правовой системе», а не о «системе права». Соответственно утверждается, что «правила», о которых там сказано, как и во всех ныне действующих кодексах вовсе якобы не правовая норма. Так, например, на основании п. 2 ст. 17 ГК РФ: «…если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем те, которые предусмотрены гражданским законодательством, применяются правила международного договора». Аналогичное положение содержится в ст. 6 Семейного кодекса, в п. 2 ст. 1.1 Кодекса об административных происшествиях, в ст. 3 Лесного кодекса. А также оно присутствует во всех кодексах, кроме только лишь УК РФ и УПК РФ. По этому поводу Б.Л. Зимненко резюмирует: «Необоснованна позиция о непосредственном применении международного права, так как международные нормы регулируют межгосударственные отношения, а национальное право – внутригосударственные [16, с. 96]. Обосновывая свою позицию, он констатирует наличие следующих фактических обстоятельств: «Буквальное толкование ч. 4 ст. 15 Конституции РФ, а также аналогичные положения, содержащиеся в иных источниках национального права России, позволяет прийти к выводу, что государственные органы, включая суды, в своей деятельности руководствуются не правовыми нормами, а правилами, предусмотренными, к примеру, в международном Договоре РФ. Под «правилом», предусмотренным в ч. 4 ст. 15 Конституции РФ следует понимать положение, содержащееся в источнике международного права, которое совместно с иными положениями, зафиксированными в национально-правовых актах и (или) иных источниках международного права, ставшими частью правовой системы России, образует в правовой системе комплексную правовую норму» [16, с. 98-100]. Таким образом, правило не норма права, конституцию буквально не толковать, международные акты во внутреннее право фактически не входят, исключение делается для комплексных или бланкетных (отсылающих непосредственно к международному праву) норм, которые входят в систему внутреннего права.
Нам представляется, что наиболее верной все-таки является констатация идентичности правовой системы и системы права. В свою очередь, правоведы-теоретики и международники вполне обоснованно понимают под «правилами международного договора» именно норму международного права. Например, Г. В. Игнатенко констатирует: «Правила международного договора – это и есть правовые нормы, применяемые, т.е. непосредственно действующие в сфере внутригосударственных отношений в предусмотренных случаях» [17, с. 28]. Соответственно в тоже время понимание нормы права как правила поведения общепризнано в теории права [18, с. 60; 19, с. 430].
Поскольку правоведы-международники, в целях «не толковать Конституцию буквально», различают правовую систему, о которой она говорит, и систему права, то соответственно при этом в правовую систему включаются не только правовые нормы, но многое другое, вплоть до юридической идеологии. По этому поводу Б.Л. Зимненко резюмирует: «Нормы международного права не могут стать частью правовой системы государства. В свою очередь комплексная норма, обращаемая вследствие отсылочной нормы к международному праву, становится частью именно правовой системы государства, а не права» [16, с. 42]. Одновременно другие авторы считают «правовую систему» и «систему права» синонимами. В свою очередь, С.Ю. Марочкин включает в называемую в ст. 15 Конституции правовую систему, правовую деятельность, правовые идеи, представления, теории, взгляды, доктрины [20, с. 31].
  
Список использованных источников:
 
1. Уголовный закон в практике районного суда. М., 2007.
2. Кузнецова Н.Ф. Проблемы квалификации преступлений. М., 2007.
3. Государственная Дума. Стенограмма заседания. Бюллетень № 251 (965). 9 окт. 2007. С. 34-35.
4. Судебная практика по уголовным делам Конституционного Суда РФ, Верховного Суда РФ и Европейского Суда по правам человека. М., 2006.
5. Жданов Ю.Н., Лаговская Е.С. Европейское уголовное право. Перспективы развития. М., 2001.
6. Мюллерсон Р.Д. Соотношение международного и национального права. М., 1982.
7. Банковский А.П. Согласование норм международного права: автореф. дис. ... д-ра юрид. наук. Киев, 1986.
8. Вдовин В.А. Имплементация международно-правовых норм в уголовном праве Российской Федерации (вопросы Общей части). Ульяновск, 2006.
9. Лукашук И.И. Нормы международного права в правовой системе России. М., 1997.
10. Зимненко Б.Л. Международное право и правовая система Российской Федерации. М., 2006.
11. Бойко А.И. Международное и российское уголовное право. Ростов-н/Д, 2004.
12. Дворецкий М.Ю. Законодательное определение основания уголовной ответственности как показатель уровня развития современной уголовно-правовой науки, ее модернизации // Вестник Саратовской государственной академии права. 2007. № 1(53).
13. Международное право: Классический университетский учебник.
14. Тихомиров Ю.А. Реализация международно-правовых актов в российской правовой системе // Журнал российского права. 1999. № 3-4. С. 87-95.
15. Международно-правовые акты: природа и способы влияния // Журнал российского права. 2002. № 1.
16. Зимненко Б.Л. Международное право и правовая система Российской Федерации. М., 2006.
17. Игнатенко Г.В. Взаимосвязь внутригосударственного и международного права. Свердловск, 1981.
18. Алексеев А.А. Опыт комплексного исследования. М., 1999.
19. Венгеров А.Б. Теория государства и права. М., 1998.
20. Марочкин С.Ю. Действие норм международного права в правовой системе Российской Федерации. Тюмень, 1999.



grani ligotip

perevod