Рейтинг@Mail.ru
Голованов Б.Д. Идеология и экспертное знание
ИДЕОЛОГИЯ И ЭКСПЕРТНОЕ ЗНАНИЕ
 
IDEOLOGY AND EXPERT KNOWLEDGE
 
Голованов Борис Дмитриевич,
кандидат философских наук
Национальный Технический Университет
«Харьковский Политехнический Институт»,
г. Харьков, Украина
Golovanov Boris D.,
Ph.D. in Philosophy
National Technical University «Kharkov Polytechnic Institute»,
Kharkov, Ukraine
E-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.
 
УДК 323
 
Аннотация: Статья посвящена трансформациям социального знания в постсоветском обществе. Автор производит сопоставление когнитивных статусов идеологии и экспертного знания в современном политическом сознании и практике. Анализируются методологические и ценностные предпосылки, лежащие в основании экспертного знания.
Ключевые слова: идеология, экспертное знание, экспертное сообщество, конституирование политических субъектов, инструментализация науки.
Abstract: The article deals with the transformation of social knowledge in post-Soviet society. The author makes a comparison of the ideology cognitive statuses and expert knowledge in modern political consciousness and practice. It analyzes the methodological background and the values that lie at the base of expert knowledge.
Key words: ideology, expert knowledge, expert community, institutionalization of political subjects, instrumentalization of science.
 
Современное общество, оправдывая претензии на звание информационного, вводит все новые термины, характеризующие тот тип знания, которое заполняет его коммуникационные связи. После распада СССР и окончания эпохи глобального противостояния казалось, что идеологическое знание вытеснено на периферию общественного дискурса и на смену ему пришли экспертные системы. Исследователи, изучающие информационные процессы современного общества, ставят вопрос о формировании «хорошей науки» («good science»), под которой понимают науку, отошедшую от политически конъюнктурной субкультуры».
Однако события начала ХХI века показали, что экспертное знание лишь отчасти сняло проблему идеологического противостояния и сама экспертиза не свободна от стремления к идеологическому доминированию. Ряд исследователей склонны поддерживать категорическое утверждение, что на постсоветском пространстве экспертиза выливается в «деятельность группы ученых, обслуживающих властные решения». [10] Стремление «неангажированных» экспертов дать объективный и выверенный ответ на возникающие проблемы общественного развития ограничивается стремлением политических субъектов интерпретировать новое знание в соответствии со своими групповыми интересами. В статье мы попытаемся рассмотреть, насколько современное экспертное знание свободно от идеологической подоплеки и насколько экспертное сообщество в состоянии стать той средой, в которой способно произрастать объективное научное знание.
Идеология рассматривается нами как определенная историческая разновидность познания, использующая мощь научной концептуализации знания для конституирования и легитимации политических субъектов. Идеология с момента рождения настойчиво заявляла о своем научном характере, о мессианском стремлении направлять политические силы в сторону социального прогресса, построения справедливого общества и возможности счастья для каждого человека. С другой стороны, классическая наука всегда отказывала в признании идеологии как достоверного знания, объявляя ее издержками политических страстей, вторгающимися в пространство объективного познания мира. ХХ век показал, что борьба шла с переменным успехом: идеология продемонстрировала, что вполне способна уложить науку под пресс своего контроля, но и наука неоднократно констатировала «смерть идеологии».
Многие современные научные дисциплины (информатика, лингвистика, психология и другие) пытаются осмыслить содержание идеологических явлений, избегая традиционного понятия идеология. Многие ученые, использующие концептуальный инструментарий новых дисциплин, полагают, что в интересах объективного познания лучше отказаться от термина «идеология», поскольку последний несет отпечаток политического конфликта и одностороннего видения социальной реальности. Для целостного осмысления идеологической ситуации они вводят новые интегрирующие понятия, такие как дискурс, символическая матрица, символический универсум, политическая культура и др.
Указанные тенденции свидетельствуют об эпистемологическом разрыве с прежней системой классического знания и рациональности, которая вызвала к жизни концепт идеологии. Этот разрыв фиксируется как в новом языке, описывающем идеологические процессы, так и в новых методах, с помощью которых исследуется и концептуализируется идеологическая ситуация.
Постсоветская экономическая ситуация и либеральные ориентации в госуправлении вынуждают академические учреждения коммерционализировать свою деятельность, выполнять заказы политических организаций и бизнес-структур. В большинстве случаев такого рода сотрудничества академической науке отводится инструментальная роль, тогда как продуцирование идей и политических проектов остается за заказчиком. Следует признать, что не только в отношениях с частными фондами академической науке отводится техническая роль, но и в отношениях с государственно-административными структурами ученые выступают, прежде всего, как технические исполнители, а не как полноправные соавторы общественно значимых проектов.
Подведение классической науки под категорию эффективности отражает тенденцию омирщения науки и стремительный процесс её инструментализации в современном обществе. Эту тенденцию констатируют как представители позитивной науки, так и адепты постмодерна. Они полагают, что в информационном обществе: «Старый принцип, по которому получение знания неотделимо от формирования (Bildung) разума и даже от самой личности, устаревает и будет выходить из употребления».[5] В культуре грядущего общества будет господствовать функциональное знание, не сопряженное с развитием человека, но ограниченное законами товарного обращения. Вся система производства и потребления знания будет функционировать в соответствии с принципами стоимостной эффективности и «… знания будут вводиться в оборот по тем же сетям, что и денежное обращение, и что соответствующее этому расслоение прекратит быть делением на знание/незнание, а станет, как в случае денежного обращения , «знаниями к оплате/знаниями к инвестициям», т. е. знаниями, обмениваемыми в рамках поддержания обыденной жизни (восстановление рабочей силы, «выживание») versus кредиты знаний в целях оптимизации результативности программ…. Знание будет производиться для того, чтобы быть проданным». [5]
Тенденция инструментализации науки, подчинение ее критерию эффективности проблематизирует истинность и объективность научного знания. Спасаясь от обвинений в «стоимостной» ангажированности, академическая наука отгораживается от «неприглядной» действительности проекцией экспертного сообщества, которое призвано остановить процесс релятивизации истины и размывания объективности знания как в самой науке, так и за ее пределами. Экспертное знания как продукт «неподкупной» науки и практического реализма должно получить гносеологический статус отличный от знания, продуцируемого средствами массовой информации и поглощаемого обыденным сознанием. Достоинства этого статуса гарантируются не только использованием выверенной методологии, но и фигурой эксперта, его внутренней, этической нацеленностью на истинность и объективность. Эксперты и экспертное сообщество призваны вывести научное знание из сферы действия стихии слепой конкуренции, безразличной к самой природе истины, и обеспечит ему решающую роль в принятии политических решений. Процесс продуцирования экспертного знания в идеале должен находиться под контролем самого сообщества, а качество знания гарантируется этической безупречностью экспертов и особой процедурой интерсубъективной согласованности экспертизы. Ученые, входящие в экспертное сообщество, как правило, объявляют о своей личной равноудаленности от центров экономической и политической власти, что, по их мнению, гарантирует объективность и непредвзятость мышления.
Однако в сфере социально-политического знания чрезвычайно трудно удержать позицию независимого исследователя, стремящегося к истине. Фигура независимого эксперта в сфере политики практически полностью поглощается фигурой политолога, который лишь по видимости играет роль независимого наблюдателя. В действительности – это медиафигура, выполняющая роль распространителя идей и участника политтехнологических акций. Этот статус обеспечивается его положением в информационном пространстве, связью с политическими игроками, специфическими психотехниками и пропагандистскими наработками. Экспертное сообщество, которое пытаются создать политические интеллектуалы, всегда встроено в конкретную социально-политическую конфигурацию и подчиняется заданным социальным, психологическим и этическим параметрам. Эти параметры определяют ролевые рамки политического эксперта. Даже в осмыслении своего собственного социального положения современное экспертное сообщество зависит от инициативы государственных органов и политических структур. [3, с.172]
Двусмысленность экспертного знания заключается в том, что рациональность политического решения, которое призван подготовить эксперт, лежит не столько в пространстве объективной научной теории и выверенной методологии, сколько в пространстве политической идеологии, подкрепленной критерием эффективности, затраты/результат. Современный эксперт, подвизаясь на ниве политики, выполняет инструментальную функцию, он готовит варианты решений той или иной политической проблемы. Поскольку мышление обслуживает групповые интересы, то в окончательных решениях, выдаваемых экспертизой, представлены не столько доводы разума, сколько соотношение сил, результирующее внутригрупповую борьбу. [7; 9; 10]
Проблема совмещения двух разнокачественных рациональностей (целеполагающей и ценностной) представляет реальную трудность для мышления ученого. В начале ХХ века стратегию решения этой задачи сформулировал выдающийся немецкий социолог Макс Вебер. В работе «Политика как призвание и профессия» он писал: «Есть такое мнение – и я его поддерживаю, – что политике не место в аудитории. Студенты в аудитории не должны заниматься политикой… Впрочем, политикой не должен заниматься и преподаватель. И, прежде всего, в том случае, если он исследует сферу политики как ученый. Ибо практически политическая установка и научный анализ политических образований и партийной позиции – это разные вещи… Конечно, никому нельзя научно доказать, в чем состоит его обязанность как академического преподавателя. Можно только требовать от него интеллектуальной честности – осознания того, что установление фактов, установление математического или логического положения вещей или внутренней структуры культурного достояния, с одной стороны, а с другой – ответ на вопрос о ценности культуры или ее отдельных образований и соответственно ответ на вопрос о том, как следует действовать в рамках культурной общности и политических союзов, – две совершенно разные проблемы».[1] В конечном итоге для М. Вебера ценностные установки, хотя и не включаются непосредственно в содержание научной теории, однако регулируют мышление ученого, направляя и структурируя исследовательский процесс. Исходя из этого философcко-методологического допущения, он делает вывод, что для гуманитарных наук значимо различие ценностных интерпретаций. В акте соотнесения с ценностями мы делаем тот или иной выбор предметов, целей и границ научного исследования. Процедура соотнесения с ценностями становится предпосылкой классической рациональности, но она не может подменять каузальный анализ социальной действительности.
Экспертное сообщество как посредник между наукой и властью презентует новую модель взаимоотношения научных знаний и политической практики. Эта модель в значительной степени опирается на принцип фальсификации, разработанный К. Поппером. Согласно этому принципу мы не должны навязывать наши творения действительности, а лишь пытаться чему-то научиться там, где она дает отрицательные ответы на наши вопросы. Поскольку научные теории возникают как продукты нашего интеллектуального творчества, родственного поэтическому вдохновению, поскольку нет принципиальной разницы между деятельностью разума в естествознании и обществознании. Социальные науки так же как и естественные исходят из одного метода, который заключается в испытании предлагаемых для данных проблем решений.[8] Основная задача эксперта находить «сомнительные» места в логике политических решений и давать рекомендации, каким образом эти сомнения преодолеть не впадая в иррациональность.
Экспертная стратегия рассматривает ценностную рациональность, господствующую в политике, в качестве выражения и оформления иррационального в своей основе исторического жизненного процесса. Эксперту предлагается занять место над схваткой, чтобы сохранить нейтральность и объективность и не подпасть под влияние иррационального начала. Экспертная аналитика предполагает допущение, что в политике всегда остается слой социального бытия, доступный только волевому импульсу, выходящему за границы рационального мышления. В этом смысле политическое действие всегда предшествует рациональному политическому решению. Политическое решение, которое включает волевой импульс, в конечном итоге является выбором между конкурирующими системами ценностей, которым невозможно дать окончательное обоснование при помощи аргументов позитивной науки.
Рациональность средств, которая составляет главную заботу эксперта, не может освободить от произвольного выбора ценностей, которым следует воля политика. Вопрос о ценности совершаемых поступков находится настолько вне компетенции позитивной науки, что она, а вместе с ней и экспертное сообщество, не могут дать сколь-нибудь убедительного решения, оставаясь в границах классической рациональности. Как пишет по этому поводу польская исследовательница Б. Крауз-Мозер: «Они (эксперты – Б.Г.)… вынуждены ограничиваться лишь техническими рекомендациями, инструкциями, как следует поступать, чтобы результативно, с позиций обозначенной цели, осуществлять практическое управление массами людей и общественными процессами». [4, с. 221]
Экспертиза - это сплав когнитивного и ценностного отношений к действительности и отдельному индивиду не всегда удается правильно осознать их динамику и взаимодействие. Когнитивное отношение предполагает как можно более полное и глубокое воспроизведение объективной реальности, средствами классической рациональности. На этой фазе познания эксперт стремится насколько возможно дистанцироваться от политического давления и связанных с ним оценок. Положение меняется, когда на первый план выступает проблема реализации имеющегося знания, когда невозможно обойтись без освоения ценностных ориентаций, борющихся субъектов.
Ценностная легитимация, преобладающая на стадии реализации, в отличие от легитимации когнитивной направлена не на поиск исходных причин политических событий, а на конституирование политических субъектов, способных привести реальность в соответствие с обретенными идеалами. Переход к фазе ценностной легитимации ставит перед экспертом жизненно важную дилемму: либо сохранять, возможно, мнимый нейтралитет и довольствоваться инструментальной ролью, либо окунуться в политическую практику с риском превратиться в идеолога, политтехнолога, жестко привязанного к ценностям группового мышления.
Многие современные эксперты позиционируют себя как политически нейтральные профессионалы, выполняющие заказ на объективную информацию, однако трудно не согласиться с известным российским политологом С. Кара-Мурзой, полагающим, что на современном постсоветском пространстве «эксперт – это такой тип идеологического работника, убедительность которого проистекает от авторитета науки». [3, с. 175]
Однако, если этот авторитет подвергается сомнению, если современная наука рассматривается как инструмент порабощения человека, навязывание ему механических, обезличенных схем поведения и мышления, то и эксперт слепо полагающийся на авторитет научного знания, превращается в обезличенный инструмент механически функционирующей социальной системы. Экспертное сообщество в своей идеологической ипостаси выступает как инструмент манипуляции общественным сознанием.
Постсоветская наука после разрушения марксисткой «парадигмы» повсеместно качнулась в сторону парадигмы позитивной науки в различных ее интерпретациях. Проблему идеологии, характерную для марксизма, попытались трансформировать в проблему политического знания и политической экспертизы. Значительную часть постсоветских экспертов, пытаясь отмежеваться от идеологии, начала выдавать возможность личной свободы независимого эксперта за реальную свободу всего экспертного сообщества. В современном мире научное мышление в целом и политическое знание в частности не могут быть свободным от политических решений, вопрос в том, насколько эксперты осознают характер своей зависимости от субъектов политической практики. Когда эта зависимость игнорируется, а сознание сосредотачивается на пустых абстракциях нейтральности и беспристрастности, то власть получает возможность прикрыться авторитетом науки, выдавая групповые, специфические интересы за общегосударственные и даже общечеловеческие.
Критическая способность ученого теряет свою силу, когда она направлена на иллюзорный объект, каким является теоретическая абстракция, принимаемая за реальность. Мнимая беспристрастность наблюдателя абсолютно ничего не стоит, когда возникает практическая потребность придать «броуновскому» движение отдельных индивидов единую политическую волю.
Появление института экспертов в современной политике демонстрирует еще одну особенность современных политических решений, сдвиг от «политического творчества» к технократической организации мышления. Технократизм (менеджеризм) в современных условиях выдается за политическую нейтральность и залог неангажированного решения проблем, стоящих перед обществом. «Современный эксперт– это датократ, т.е. влиятельный советник, специалист в области информационных технологий, который умеет собирать, обрабатывать систематизировать и оценивать потоки данных… Прерогатива современных экспертов – информационный сервис». [6, с. 20]
В условиях рынка на такую позицию вынуждены становится многие научные структуры, в том числе экспертные сообщества. Распространено мнение, что технократизм, истолкованный как нейтральность, дает определенное преимущество в конкурентной борьбе; и позволяет превращать беспрепятственно научные знания в товар, пригодный для обслуживания разновекторных политических проектов.
Политические технологии, подкрепленные ссылками на необходимость и неизбежность научно-технического прогресса, успешно встроились в идеологическую структуру современного общества. Суть стратегии технологизации общественного сознания заключается в переключении внимания общественности с ценностных оснований принятия политических решений на дискурс о научно-техническом прогрессе и показателях экономического роста. Критерии технологической и экономической эффективности преподносятся общественности как новые универсалии, с которыми необходимо сообразовывать реальную политику.
К проблеме ангажированности современного научного познания можно подойти не только со стороны социальных особенностей современной науки, но и со стороны трансформации личности ученого. Личностное знание не исчерпывается логико-гносеологическим содержанием, оно так или иначе структурирует эго ученого и не может быть нейтральным к условиям его социального бытия. Ценностно ориентированные предпосылки научного мышления, вызревающие в различных видах человеческой деятельности, определяют параметры методов, культивируемых научным сообществом. Совокупность этих методов коррелятивна тенденциям политического характера. Как утверждал один из классиков современной социологии А. Гоулднер, «…традиционные методологии социального исследования нередко предполагают и воспитывают глубокий авторитаризм, готовность обманывать людей и манипулировать ими: они выдают бюрократическое бесчувствие».[2, с. 78] Тенденция к тотальной профессионализации подчиняет исследователя механически точным критериям и создает мир науки, в котором поведение ученого мало чем отличается от поведения рабочего на конвейерной линии. В значительной мере ученый разделяет судьбу чиновников, вращающих шестеренки бюрократизированного государственного аппарата.
Система обработки информации и исследовательские методы на заднем плане всегда предполагают определенную систему социального контроля, который не только модифицирует получаемую информацию, но и трансформирует самих исследователей в представителей социального контроля. Каждый метод исследования содержит в своей структуре указание на то, каким образом информация может быть получена от людей и что необходимо сделать с людьми, чтобы получить нужную информацию.
Исследовательские методы явно или неявно всегда сопряжены с метафизикой, с определенными взглядами на природу человека и определенными типом отношения к людям. Академические представления о методологии как о чисто технической дисциплине не соответствуют действительности, они являются допущениями, возможными только на одном из этапов исследовательского процесса. Целостная методологическая парадигма всегда предполагает ценностно окрашенные предпосылки, в состав которых входят более или менее осознаваемые представления о том, что такое социальный мир и что такое ученый, занимающийся исследованием этого социального мира.
Применительно к постсоветскому обществознанию следует также учесть его специфическую связь с западным антикоммунизмом и советологией. Методология, развитая в этих политизованных отраслях западной науки, выступила референтной моделью для постсоветского обществознания. В постсоветскую эпоху возник целый набор специфических иллюзий, порождающих у представителей обществознания надежду на быстрый подъем науки с помощью наработок западных антикоммунистов и советологов. Процесс реального преобразования общественно-политической жизни в представлениях либеральных идеологов низводился до простого копирования достижений европейской цивилизации и некритического переноса законодательства европейских стран в правовое поле постсоветских государств.
Как показало время, западная советология, служившая источником постсоветского либерализма, страдала одним серьезным недостатком – она была так же, как и советский марксизм, идеологически ангажирована. На Западе советологию рассматривали не как теоретическую дисциплину, а как политически ориентированное практическое приложение науки. Конечно, и в этой отрасли знания встречались такие имена, как Г. Маркузе, И. Шумпетер, Дж. Кейнс, М. Мерло-Понти, но работы этих авторов были по уровню и содержанию исследований скорее исключением из общей тенденции. С самого начала антикоммунизм и советология были ориентированы на жесткое противостояние коммунистической идеологии. Представители этих направлений не слишком были озабочены поисками истины и «научная критика» выливалась в брутальную полемику, где была важна безоговорочная победа над политическим противником. Одновременно использовались традиционные позитивистские лозунги объективизма и политической нейтральности.
Что касается сегодняшнего дня, то следует сказать, что в настоящий момент выросшая на почве советологии постсоветская политическая наука находится в состоянии интеллектуального банкротства. Стараясь удержаться на плаву, представители новых идеологических направлений все более отходят от принципа объективности и используют свои наработки преимущественно для манипуляции общественным сознанием. В основе экспертного знания лежит стремление снять ограничения, связанные с классической рациональностью, преодолеть разрыв ценностного и когнитивного отношения к действительности. Экспертное знание, сформировавшееся в постсоветский период, лишь отчасти решило проблему идеологического противостояния. Экспертиза и экспертное сообщество породили новый тип ценностного (идеологического) видения реальности, которое скорее закрывает от самих экспертов путь к осознанию своей связи с субъектами политического действия, нежели способствует непредвзятости и объективности мышления.
 
Список использованных источников:
 
1. Вебер М. Наука как призвание и профессия / Избр. произведения. М.,1999. URL: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Veber/_Nayka_Proff.php (Дата обращения: 01.09.2015).
2. Гоулднер А.У. Наступающий кризис западной социологии. СПб., 2003. 576 с.
3. Кара-Мурза С.Г. Идеология и мать ее наука. М., 2002. 256 с.
4. Крауз-Мозер Б. Теории политики. Методологические принципы. Харьков, 2008. 256 с.
5. Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. М., СПб., 1998. URL: http://lib.ru/CULTURE/LIOTAR/liotar.txt_with-big-pictures.html (Дата обращения: 01.09.2015).
6. Лукина Н.П. Эпистемологический статус экспертного знания в когнитивном пространстве информационного общества / Гуманитарная информатика, 2009, Вып. 5, С. 6–22. URL: http://journals.tsu.ru/uploads/import/1163/files/lukina5.pdf (Дата обращения: 01.09.2015).
7. Макарычев А.С. Ученые и политическая власти // Университетская политология России: сб. статей. М., 1999. С. 86–96.
8. Поппер К. Введение. Об источниках знания и невежества / Поппер К. Предположения и опровержения: рост научного знания. URL: http://www.evolkov.net/PopperK/Conjectures.&.refutatios/Popper.K.Conjectures.&.refutations.02.introduction.html (Дата обращения: 01.09.2015).
9. Сморгунов Л.В. Интеллектуал в политике и необходимость политической философии // Политическая наука. 2009. №4. С. 25–42.
10. Федотова В.Н. Манипуляция как субститут демократии. URL: http://intelros.org/lib/statyi/fedotova4.htm (Дата обращения: 01.09.2015).



grani ligotip

perevod