Рейтинг@Mail.ru
Лаврикова И.Н. Устная история: идеологический интерес и ответственность
УСТНАЯ ИСТОРИЯ: ИДЕОЛОГИЧЕСКИЙ ИНТЕРЕС И ОТВЕТСТВЕННОСТЬ
 
 ORAL HISTORY: IDEOLOGICAL INTEREST AND RESPONSIBILITY
 
Лаврикова Ирина Николаевна,
кандидат философских наук
Тверской колледж им. А.Н. Коняева,
г. Тверь, Россия
Lavrikova Irina N.,
Ph.D. in Philosophy
Tver Konyaev College,
Tver, Russia
E-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.
УДК 93
 
Аннотация: В работе предпринята попытка рассмотрения феномена «устная история». Автор рассматривает отношение указанного феномена к общественной памяти. Проводится сравнительный анализ феномена «устная история» с такими элементами в структуре памяти, как фольклор и ритуал.
Ключевые слова: Устная история, национальная память, история, общество, общественная память.
Abstract: There is an attempt to consider the phenomenon of "oral history" in the paper.The author studies the relation of this phenomenon to the public memory. He carries out a comparative analysis of the phenomenon of "oral history" with such elements in the structure of memory as folklore and ritual.
Key words: Oral history, national memory, history, society, public memory.
 
Необходимо отметить, что рамках современного культурфилософского анализа явлению «устная история» пока еще не уделено должного внимания и научный материал в пределах указанной проблематики крайне скуден. В попытке определить природу феномена «устная история», представляется правильным ответить на ряд вопросов, работая над которыми, мы отчасти сможем приблизиться к сути изучаемого явления.
Итак:
– выясним отношение указанного феномена к общественной, или социальной, или коллективной, или национальной памяти;
– проведем сравнительный анализ феномена «устная история» с такими элементами в структуре памяти, как фольклор и ритуал;
– определим основания общественного интереса, а, следовательно, и научную необходимость изучения природы устной истории.
В рамах первого, из ранее заявленного пункта работы, нам удалось найти следующие варианты определения памяти: национальная, коллективная, социальная.
Итак, национальная память – это «пласт коллективного сознания, включающий в себя материальные и идеальные компоненты» [5, с. 599]. Переосмысление данного определения приводит к мысли, что одной из ключевых причин интереса к природе феномена «устной истории» является ситуация глобализации, проживаемая на стыке XX-XXI веков: на фоне происходящего возникает необходимость говорить об уважении памяти наций.
Согласно Е.Г. Трубиной, коллективная память – это «совокупность действий, предпринимаемых коллективом или социумом, по символической реконструкции прошлого в настоящем» (курсив здесь и далее мой – И.Л.). Более того, она полагает, что «коллективная память тесно связана с формированием индивидуальной и коллективной идентичности, проблемами легитимности политических режимов, идеологического манипулирования, с моральными аспектами прошлого» [6].
Последний выделенный фрагмент крайне важен, поскольку представляет ту часть памяти, которую необходимо выделить в отдельный самостоятельный ее элемент-индикатор, под названием «устная история».
Далее отметим, что по мнению А. Левинсона, «выходящая на общественную арену социальная группа или сила, как правило, приносит с собой собственную трактовку общего прошлого» [6, с. 328]. В таком случае мы можем говорить о неустранимости из социального сознания иных, чем доминирующие, явлений прошлого, которые не в меньшей мере имеют право на существование и поддерживаются «носителями» недоминирующего уровня. В этой связи, представляется справедливым утверждать, что научное принятие устной истории, ее регламентация становится одним из факторов равноправности того разнообразия, что названо «образами прошлого», их законности и конкурентности существования при моделировании прошлого. С этой точки зрения перед учеными возникает более узкая задача, а именно, разработать механизмы или методики, позволяющие определять степень соответствия так называемого «образа прошлого» самому прошлому. Эта проблема не нова, историческая наука имеет в своем арсенале ряд подходов, позволяющих смоделировать прошлое, «очищая» его от наносов субъективного. Очевидно, возникает необходимость, признавая «знаки» устной истории, как информации, уравненной в своих правах наряду с другими источниками знания о прошлом, адаптировать имеющиеся методики «считывания» уходящей «натуры» к тому, что приносит она, устная история. Полагается, что основной проблемой при такой постановке задачи будет проблема «освобождения» получаемой информации от субъективизма его носителя или слоя носителей. В этом случае, речь идет не только, как правило, о дефицитной выборке истинных участников события (особенно, если интерес к нему в силу ряда причин возник не сразу, но через большой временной интервал), но и о социальном сознании этих людей, о жизненных мотивациях, политической ангажированности, идеологической выстроенности и т.д.
М. Хальбвакс утверждает, что «память как доступ к реальностям прошлого весьма ненадежна, но, тем не менее, она образует основу социального порядка» [6, с. 329]. Если мы рассматриваем проявления устной истории как часть структурного элемента общественной памяти, то, принимая идеи М. Хальбвакса, мы можем говорить, что устная история обладает функцией солидаризации. Очевидно, что в определенной мере это так: работая на модель прошлого, имея природу взгляда «как бы изнутри события», из соучастия в нем, мы можем фрагменты реальности, принадлежащие информаторам устной истории, считать полноправными строителями настоящей и будущей социальной коммуникации.
Далее, социальная память – это «совокупность социокультурных средств и институтов, осуществляющих отбор и преобразование актуальной социальной информации в информацию о прошлом (ретроспективную) с целью сохранения накопленного общественного опыта и передачи его от поколения к поколению» [2, с. 366-367].
Согласно данному определению, устная история, являясь сегментом памяти, обладает специфическими принципами организации и воспроизведения. Очевидно, перед нами возникает задача разделить проявления феномена устной истории от иных проявлений памяти. Далее, по мнению Б.С. Илизарова, реконструктивная форма социальной памяти характеризуется «целенаправленным использованием знаковых систем как основных средств для сохранения и восстановления прошлого опыта в идеологических, познавательных и дидактических целях».
Очевидно, изучая устную историю, мы не можем исключить из ее природы политико-идеологическую составляющую. В таком случае, очевидно, перед историками, как профессиональными реконструкторами реалий прошлого, может ставиться задача своего рода «очищения» информации не только от личного, субъективного, но и от идеологического, заказного.
В этой связи мы затрагиваем уже качественно иную сферу взаимоотношения ученого и общества: если ранее мы делали акцент на субъективизме информатора, так сказать, на личных качествах рассказчика (образовании, степени политизированности и пр.), то теперь этот акцент необходимо смещается, и мы говорим об этике «сборщика» информации. Значит, помимо прочей «нагрузки», устная история является и своего рода индикатором нравственности ученого-историка. И эту ответственность, подчеркнем значимую, нельзя сбрасывать со счетов, поскольку речь идет не только об ответственности перед современниками, но и перед потомками. При этом важно не забывать, что на определенном этапе общественного развития, когда историческое сознание общества приобретет «большую хронологическую глубину и системную целостность» [2, с. 367], сам механизм сбора информации о прошлом, в том числе и в формате устной истории, может стать сюжетом для оценки общественного состояния и его моделирования: само оценивание подвергнется оцениванию.
Обратим внимание на факторы, которые, по мнению Б.С. Илизарова, ведут к разрушению общественной памяти, это «общественная амнезия» и «осознанные действия, направленные на “забывание” малозначимой ретроспективной информации» [2, с. 367]. Феномен устной истории, как структурный элемент памяти общества также не защищен от вышеуказанных процессов. Ученым-историкам крайне важно, будучи нацеленными на адекватность реконструкции тому, что они восстанавливают, эти факторы учитывать и, следовательно, «снимать» погрешности моделирования, которые возникли в результате их воздействия. Действительно, понимая причину, сравнительно легче бороться с ее последствиями.
К факторам, ведущим к дезорганизации общественной памяти (а в нашем случае и к символам устной истории), Б.С. Илизаров относит: естественное старение носителей информации и уничтожение носителей информации (в результате стихийных бедствий, войн, падения уровня культуры, идеологической борьбы). Все сказанное этим автором о социальной памяти в полной мере работает и в формате устной истории.
Определяя природу и функциональные особенности феномена устной истории, необходимо отметить и еще одну уникальную его функцию, которая планомерно следует из функции социальной памяти: память, способствуя воспроизведению информации, ее актуализирует. Рассмотрим устную историю с этой точки зрения. Во-первых, если мы создаем описание инновационной технологии, то в данном случае, уместно воспользоваться механизмом трансляции мемуаров средствами массовой коммуникации. Во-вторых, исследователь может оценить степень значимости тиражируемой информации: для историка факт обще-ственной оценки-реакции крайне интересен. В-третьих, устная история – это один из тончайших механизмов формирования сознания тех, кто «поглощает» продукт устной истории. В-четвертых, подтверждается политико-идеологическая составляющая в природе устной истории, как части социальной памяти.
История общественного развития делает новый виток, упрощая механизмы информирования и коммуникации, задача историка соответствовать запросу времени. Важно отметить, что при подобном подходе перед учеными и власть предержащими встает вопрос этического рода, поскольку степень ответственности за демонстрируемый материал крайне высока: в масштабах современного нам информационного поля необходимо понимать значение конкурентоспособности продукта устной истории с продуктами иной природы.
Обратим внимание на слова А.А. Королева о поведении нации в кризисные явлениях, когда «…важное место приобретает процесс самоидентификации общества, причастности этноса к историческим судьбам страны» [4, с. 99-101]. И если мы говорим о ситуации в российском обществе, то до сих пор именно праздник 9 Мая, День Победы активно почитается молодежью. Природа праздника Победы такова, что у представителей нации появляется возможность прочувствовать момент всенационального единения, что необходимо важно в период кризисов и масштабных общественных реконструкций. Таким образом, мы можем говорить еще об одной функции феномена устной истории – функции формирования причастности этноса к историческим судьбам страны.
В соответствии с ранее заявленным порядком осмысления природы устной истории», проведем компаративный анализ интересующего нас феномена с достаточно изученными элементами структуры памяти, такими как фольклор и ритуал.
Нецелесообразно в рамках данной работы передавать значительный массив научного наследия по проблеме фольклора, для нас важно следующее:
1) практически во всех определениях фольклора подчеркивается его простонародность. В сравнении с устной историей: подобную характеристику – «простонародность» накладывать на весь объем информации, поставляемый историей, мы не можем, потому что история – это, прежде всего, наука с вполне определенными требованиями к информации, знаниям.
2) Фольклор всегда существует в контексте народной бытовой культуры. В сравнении с устной историей: история не может носить бытовой характер. Действительно, мы можем изучать историю быта, но, в таком случае мы говорим о качественно различных предметах.
3) Современная фольклористика, познавая общие закономерности развития фольклора, «не может не считаться с тем, что он воспринимается самими народами как драгоценное для них выражение этнической специфики, духа народа» [7, с. 836]. В сравнении с устной историей: всякая история, в том числе и устного характера в этом смысле не носит этнический характер. Мы можем моделировать реалии прошлого определенного этноса, нации, народа, при этом в случае фольклора все специфически национальное располагается «на уровне поверхностных структур». История, в том числе и устная, расставляет акценты иначе: скорее, всякую историю интересуют закономерности общие, интернациональные. Таковы ее специфические особенности.
4) В фольклоре «и сказочная, и эпическая традиции создают как бы свой мир, не имеющий прямых аналогий в действительности. …Связь сказочной реальности и реальности подлинной … отражает … особенности бытия определенного народа» [7, с. 837]. В сравнении с устной историей. В исторической науке фантазийно-творческое недопустимо категорически, поскольку ее задача – максимально «очистить» поступившую информацию от наносного, субъективно-эмоционального и с допустимой точностью выполнить модель событий прошедших. При этом, любой ученый-историк понимает всякого рода ответственности за адекватность этой реконструкции.
Выбор феномена «ритуал» был уже обоснован ранее, на данном этапе исследования наша задача заключается в том, чтобы вычленяя особенности ритуала, уточнять специфику устной истории. В этой связи обратимся к работе А.К. Байбурина «Ритуал: свое и чужое» [1, с. 3-17], в которой ритуал представлен, прежде всего, в качестве основного средства контроля и регуляции внутренних и внешних связей коллектива. Далее, автор утверждает, что ритуал, как и всякая аварийная система, «включается только в экстремальных, кризисных с точки зрения данного социума ситуациях» [1, с. 4]. Еще не менее значимый факт, выделенный А.К. Байбуриным, суть его в том, что исключительное положение «в системе семиотических средств, задействованных в ритуале» занимает язык вещей.
В сравнении с устной историей: для осуществления коммуникации в формате устной истории: 1) необязательна дихотомия «свой-чужой»; для инициирования повествования кризис так же необязателен (речь идет об основных случаях, когда работу по ознакомлению с интересующей нас ситуацией ведет источник информации, иначе, свидетель исторического события); 2) предмет обмена информацией носит словесный, но, непредметный характер.
Приступим к решению третьей из ранее объявленных во введении задач в рамках исследования устной истории, попытаемся выявить факторы общественного интереса к данному культурному явлению. Представляется, что исследования такого рода позволят разнообразить методики анализа интересующего нас феномена.
Вне сомнения, любой народ успешно развивается, лишь сохраняя свою национально-культурную идентичность: взаимодействуя с другими народами, обмениваясь с ними культурными ценностями, всякий народ не должен терять своеобразие собственной культуры. Говоря о проблеме формирования народного самосознания или общественного сознания, мы не можем обойти в своем анализе тему духовного основания любой национальной культуры, любой цивилизации – тему ее менталитета. Если мы говорим о менталитете русской культуры, то необходимо учесть, что он исторически закономерно складывался как «сложный, дисгармоничный, неустойчивый баланс сил единства и распада, интеграции и дифференциации противоречивых тенденций национально-исторического бытия русского народа» [3, с. 517].
С учетом вышесказанного, попробуем выдвинуть версию-причину обостренного интереса к феномену устная история в нашей стране. Действительно, страна в недавнем прошлом пережила изменения в геополитике, кроме того, сменился характер государственности и общественно-политический строй, господствующая идеология, а, соответственно, действующие нормы морали и ценностные ориентиры, были пересмотрены общественные авторитеты, «среди других составляющих переходного процесса начал претерпевать изменения и культурный менталитет, который стал надламываться изнутри и приобрел во многих случаях амбивалентный и проблемно-поисковый характер» [3, с. 526].
В этой связи необходимо понять: 1) что есть в сложившейся ситуации «устная история», 2) какие возможности открываются при использовании информации такого рода, 3) каким образом эта информация сработает на «снятие» уже упоминавшегося надлома, 4) кроме того, как использовать ресурс устной истории, чтобы поиск оснований, столь необходимый при национальной идентификации, не зашел в тупик, но вывел на дорогу становления, развития нации и народа. Естественно только лишь на устную историю мы не можем возлагать столь объемную ответственность в формировании оснований национального менталитета и национального сознания, тем не менее, некоторое качественное при-родное своеобразие устной истории в сложившейся ситуации может сработать позитивно-эффективно.
Итак, если мы говорим о возможностях феномена с этой точки зрения, то необходимо обратить внимание на следующее. Если рассматривать устную историю как культурный запрос очевидцев событий прошлого, то мы приобретем многоканальное информирование, многосторонность мнений, достаточную выборку для информационного сбора. Перечисленные основания будут своего рода гарантами приближенности к истинному прошлому и будут пополнять арсенал, как мемуарной культуры, так и культуры мемуара.
Устная история может иметь колоссальное воспитательное значение, поскольку жанр рассказывания необходимо предполагает наличие обратной связи, то есть откликающегося собеседника. В таком случае от организаторов со-беседования требуются усилия в создании такого психологического климата, который бы способствовал концентрации внимания рассказчика на реалиях события, за информационную реконструкцию (летопись) которого он ответственен в полной мере. Немаловажно и состояние приемников нового знания: очевидно, их изначальная подготовленность и интерес в данной ситуации необходимы. Да, крайне важно учесть, что рассказчиками могут быть не только люди пожившие, преклонного возраста, когда мы восста-навливаем события Великой Отечественной войны 1941-1945 годов и становимся сопричастными к окопной правде, но, и наши современники-участники в локальных войнах, а также рассказчики о работе на Целине или развалинах Спитака и мн. др. Наши соплеменники-россияне были свидетельствующими участниками значительного количества событий и демонстрировали в предлагаемых обстоятельствах мужество, стойкость, героизм, профессионализм на таком уровне, который имеет полное право стать максимой для подражания подрастающим. И, если мы фиксируем ситуацию ментального кризиса, то подобные встречи могут оказать мощное цементирующее влияние на распадающееся общество, став одним из оснований для воспитания морально-этических посылов, гуманного, патриотического характера.
Представляется возможным использовать ресурс устной истории в качестве не только механизма реконструкции прошлого, но и в качестве механизма политизации этого события; в частности, для формирования ряда аспектов национальной идеи.
О формировании национальной идеи сейчас говорят много, над ее созданием, судя по откликам в СМИ, активно работают в институтах власти. Действительно, вопрос крайне насущный, поскольку (и тут сложно не согласиться) по мнению И.В. Кондакова, «нельзя исключать и того, что мы являемся невольными свидетелями начавшихся процессов прогрессирующего распада не только советской, но и российской цивилизации, а значит, присутствуем при становлении не только постсоветской, но и построссийской цивилизационной системы» [3, с. 527].
Как представляется, цепочка: социальный заказ со стороны власти на транслирование события в устной форме – сам рассказчик, очевидец реальной истории (как представитель феномена устной истории) – продуманная атмосфера, способствующая более тесной коммуникации со слушателями, что непременно будет усиливать эмоциональное слияние-сопереживание внутри аудитории – душевное волнение, внутренние экзистенциальные потрясения от услышанного (присутствие живого свидетеля с его живыми эмоциями будет это состояние несомненно усиливать), переживаемые большинством присутствующих не только на самой встрече, но и длительное время за ее пределами.
Сопереживание, сорадование, сопричастность, событийность – перечень состояний можно дополнить, в конечном счете, все это будет позитивно работать на самоидентификацию. Событие, политизированное посредством форматов устной истории, будет эффективно использовано в целях общественной идеологизации.
Приближаясь к пониманию природы устной истории, не можем ли, в конечном счете, говорить и о таком ее ресурсе, как экологизация и нашей истории, и этическо-эстетического в нашей общественной среде.
С точки зрения традиционализма – устная история есть живая традиция, в осуществлении которой принимают участие люди, активно связующие прошлое с настоящим; будучи адаптированными к тому, что происходит «здесь и сейчас». Эти люди обладают достаточным ресурсом коммуникации, для того, чтобы рассказывая о прошлом, быть понятными для тех, кто значительно моложе, а так же для тех, кого не удовлетворяет в полной мере практика фиксирования-публикования информации о событиях прошлого, если еще живы его реальные современники. При таких запросах или подходах сопричастность к картинам прошлого насыщается не только эмоциональным порывом, но и подлинной изустной вариативностью, фонетическим богатством и культурным контекстом. Необходимо согласиться, что благодаря форматам устной истории значимость сказанного приобретает дополнительные оттенки, которые естественно «девальвируются», теряются, как бы размываются при профессиональной литературной обработке. В таком случае устная история «оживляет» межчеловеческие отношения не на бытовом, но на событийном уровне, отметим, что в данном случае речь идет о событиях, значимых для всего народа. Несомненно, благодаря таким встречам, человек обретает новые смыслы земного существования, расширяя горизонты культурной памяти.
Таким образом, все усилия, которые предпринимаются и учеными-историками, и представителями власти, и теми социальными группами, которые формируют картину прошлого опосредовано, необходимы для того, чтобы объяснить себе самих себя. Более того, только воспроизводя себя культурно, общество становится понятным не только для себя, но и для других.
Необходимо констатировать, что до сих пор природа феномена «устная история» не постигнута в том объеме познания, масштаб которого в определенной мере удовлетворил бы исследовательский интерес. Как показывает опыт прошлого, двадцатого века, человечество крайне сложно выходит на позиции реального диалога между различными культурами. Тем не менее, эта и без того непростая ситуация, еще и обостренная мировым экономическим кризисом, не мешает стремлению историков к расширению межнациональных и межнациональных контактов, направленных на сближение и понимание друг друга. В формате таких отношений моделирование истории становится особо ценным, поскольку выполняет своего рода дипломатическую функцию – функцию послания культур друг другу. Действительно, жизнеописание тех или иных цивилизаций, попытка обнаружить знаковые события в судьбе любого народа, обмен этим знаниями способствуют взаимному обогащению и примирению цивилизаций, приближая мировое сообщество к идеалу многополярного мира.
 
Список использованных источников:
 
1. Байбурин А.К. Ритуал: свое и чужое // Фольклор и этнография. Проблемы реконструкции фактов традиционной культуры. Л.: Наука, 1990.
2. Илизаров Б.С Память социальная // Российская социологическая энциклопедия. М. : Издательская группа НОРМА–ИНФРА, 1998.
3. Кондаков И.В. Культурология: история культуры России. М.: ИКФ Омега-Л, Высш. шк., 2003.
4. Королев А.А. Историческое сознание // Российская цивилизация: Этнокультурные и духовные аспекты. М. : Республика, 2001.
5. Салеф М. А.-Х. Национальная память // Глобалистика. М.: ИЦ «ЕЛИМА, 2006.
6. Трубина Е.Г. Память коллективная // Социальная философия. М. : Академический Проект, 2006. С. 328-331.
7. Чистов К.В. Фольклор // Культурология. М. : «Российская политическая энциклопедия», 2007. Т. 2.